Форма входа

Календарь

«  Май 2018  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031

Мои проекты

Поэзия серебряного слова.
Борис Пастернак. Стихи и жизнь.
НИЧЕВОКИ
Алексей Крученых. ДЫР БУЛ ЩЫЛ.
Игорь-Северянин. Король поэтов.
Мирра Лохвицкая
Олег Тихомиров. В моем мире.

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Рейтинг@Mail.ru
Яндекс.Метрика

Поиск

Серебряный Век. Символизм. Футуризм. Акмеизм. Имаженизм.
Воскресенье, 20.05.2018, 18:27
Приветствую Вас Гость
Главная | Регистрация | Вход | RSS

Поэзия серебряного слова

Роставлев Александр



Эпиграмма на памятник Александру III в Санкт Петербурге

Третья дикая игрушка
Для российского холопа:
Был царь колокол, царь пушка,
А теперь ещё царь жопа.


Учителю

Валерию Брюсову

Учитель, в сердце откровенье
Стрелою огненной впилось,
И я, как ты, в оцепененьи,
Слежу в веках земную ось…

Ты вскрыл грозящие нам бездны,
Ты расшатал ее чеку,
И вот гласит твой стих железный
Твою суровую тоску.

Уйдя от гулкого смятенья,
Слепых чудовищ – городов,
Ты в своевольном заточеньи
Смертельно алчешь вечных снов.

В ночной тиши, мудрец упорный,
Вкушаешь яды вещих книг,
В мечтах: то зверь, то дух нагорный,
То Бога солнечный двойник.

На миг луч сладостной надежды
Пустыню мира озарит,
И вновь устало клонишь вежды,
Храня спокойный, строгий вид.

Моя душа встречалась где то
С твоей великою душой.
Тропой тернистою поэта
Иду, учитель, за тобой.


Века

Провижу вас грядущие века,
Провижу и скорблю душой неискушенной,
И скорбь моя, как море, глубока.

Орлиной мыслью к солнцу вознесенный,
Слежу я жизнь, слежу за мигом миг,
И вижу: рабство, кровь и труд бессонный.

Ум изнемог от бесконечных книг,
Я до конца изведал все соблазны,
Донес и сбросил тяжесть всех вериг,

Хохочет дьявол в маске безобразной,
И крутит стрелки огненных часов,
И ужас каждый час как будто разный,

Что ни мгновенье тысячи гробов
И тысячи рождений и зачатий.
Река из тел стремится в даль веков.

Богохуленья, бешенство проклятий,
И месть кому то, месть, как змей в груди,
И всё в напрасной, непосильной трате.

Чего мы ждем, безумцы, впереди!
Далекий или близкий, брат безвестный,
Ты слышишь сердце? Слышишь? – Жди, жди, жди…

Не верь ему, мы, птицы в клетке тесной,
Забыли высь и голубой простор,
Нам не упиться музыкой небесной.

Что высь небес, нам страшны выси гор.
Тысячелетия, как день вчерашний.
О человечество, позор тебе, позор

От пирамид – до Эйфелевой башни!


В книгохранилище

В хранилище старинных, пыльных книг
Вникаю я в далекие вещания…
Часы бегут и дорог каждый миг.

Я упоен блаженством обладанья
Глубинами забытых мудрецов,
И целый мир встает, как мир познания.

Но иногда величие веков
Гнетет меня, и веет жуткий холод
От выцветших, слежавшихся листов.

О, если б я был бесконечно молод,
О, если б жить несчетные года
И утолить неутолимый голод!

Но знаю, я обмануть: «нет» и «да»,
Минуют дни восторженных исканий
И мысль придет к безвременью труда.

Угаснет пыл сомнений и желаний,
Изменят недовиденные сны,
И я умру в начале начинаний.

Я разгадал томленье тишины,
И чуткий сумрак лодок запыленных,
И понял я, что в жизни все равны.

Не надо мудрости и песен исступленных!
Как все в Одном и как во всем Один,
Равны в близи и в знаках отдаленных

Поэт, мудрец и дерзкий арлекин.


Смерть

Смерть – старая насильница – пьяна.
На улицах не счесть телег с гробами,
На кладбище могильщики без сна…

Смерть всюду, каждый миг в трактире, в храме…
Кто зачумлен, тому спасенья нет,
Хоть на других глядит ее глазами.

Все: юноша, старик в избытке лет,
Дитя – цветок и женщина, как сказка,
Замкнулись все и жгут вечерний свет.

Но страх не заглушит ни хмель, ни ласка;
Он у дверей, в каждый, молча, ждет:
Вдруг боли, корчи и лицо, как маска.

Смерть – старая насильница найдет,
Руками цепкими вопьется жадно,
И мертвым ртом к живому рту прильнет.

Дышать и знать, что дышишь, так отрадно.
Я, солнце, твой и мысль моя, как ты,
Возвышенна, красива и громадна.

Зачем же смерть и ранние кресты?
А в эти дни их выросло так много.
Вот, может, шел к возлюбленной, мечты…

И трупом лег у милого порога.
Кто ж кормчий наш? До дна раскройся твердь,
И обнажи нам дьявола иль Бога,

Чтоб знали мы, что вечно: жизнь иль смерть.


Любовь

А.И. Куприну

Любите так чисто и свято, как звери,
Любовь – это солнце в полдневной красе,
Любовь – это в вечность раскрытые двери.

Любите, как звери, любите и все
Коснетесь безумств переполненной чаши,
Иль сердце омоете в красной росе.

Что может быть ярче, что может быть краше,
Звериного счастья двух юных сердец.
Берите его, каждый миг оно – ваше….

Кто зверя связал, тот насильник и лжец,
Тот жизни солгал, изнасиловав тело,
Пусть женщина – «самка», мужчина – «самец»…

И это прекрасно, коль сильно и смело;
Любить и дарить человека земле,
Чтоб солнце в крови его вновь пламенело.

Всевластна любовь и в добре и во зле.
Любите ж, поймите весь ужас потери:
Прожить, не любя, до морщин на челе.

Любите, так чисто и свято, как звери.


Слава

О слава, слава, скользкая тропа!
Сегодня ты увенчан и прославлен
И рукоплещет шумная толпа,

А завтра после пыток обезглавлен,
И палачом твой бледный, страшный лик
Толпе, тебе рукоплескавшей, явлен.

Безумьем ты, иль разумом велик.
Не пей из чаши работворной власти,
Отравлен тот, кто к ней хоть раз приник.

И на пути к твоей заветной страсти
Не доверяйся кораблю толпы,
На кораблях толпы гнилые снасти.

Как много их разметано в щепы!
Я б властвовала» но предпочел иное:
Направил в горы твердые стопы,

Достиг вершин и вот теперь вас двое.
А жизнь, как сон, которого уж нет,
Нас двое: я и солнце золотое.

Отсель глашу мой радостный завет:
– «Кинь города – смятенных душ плененье,
Цари один, неси на горы свет

И презирай людское поклоненье».


Иуде

Из глубины померкнувших столетий
Явил ты мне, непонятый мой брать,
Твой жгучий терн в его победном свете.

Пусть гнусы о предательстве кричат!
Их мысли тупы, на сердцах их плесень,
Постичь ли им твой царственный закат.

Ты – свет певцам для вдохновенных песен,
Ты, как на башне, – выше облаков,
Откуда город меж просторов – тесен.

Проклятый город, медлище рабов,
Где скорбно – бледный, нищий их учитель
Бросает зерна рабских, нищих слов.

И с башни в город сходишь ты, как мститель,
За их права, несешь ковчег борьбы,
Чтоб дать им мощь и пирную обитель.

Вот распят Он, но лик его судьбы
Не возбудил кровавой жажды мщенья.
Рабы стоят и смотрят, как рабы.

Ты проклял их. Преодолев сомненья,
Прозрел в веках достойнейших тебя,
И смерть твоя – святое утвержденье,

Что ты спасал, страдая и любя.


В башне

Над морем и городом в башне живу.
Я песни пою одиноко.
Там волны, там люди, как сонь наяву,
Его я изведал до боли глубоко.

Отсюда виднее мне зори востока,
Своими соседями птиц я зову,
И рад, что давно и высоко
Над морем и городом в башне живу.


Ночь

О эта ночь!.. с тех пор моя душа,
Перестрадавши тысячи распятий,
Питает солнце, огненно дыша.

Казалось, в каждом громовом раскате
Был черный смех всех ужасов земли,
Весь пирный ад их каменных зачатий.

В разрывах туч, которые ползли,
Как пьяные, незрячие уроды,
Метлища молний яростно мели.

Один удар, обрушившись на своды,
Потряс всю башню, треснула стена
И загудели в зал подземный ходы.

Еще удар, еще… и тишина
Безумней самой богохульной клятвы.
И в этот миг предстал мне Сатана.

«Вот полдень мира», рек он, «на закате вы
Придите все опять моим путем,
Прославь мой серп и предскажи час жатвы».

Я внял и с гордо поднятым челом
Вещал повсюду голосом столетий,
И каждый час был мрачным торжеством.

Но как то раз в цветах, в весеннем свете,
Увидел я играющих детей,
Стал говорить им и смеялись дети,

И я постиг вернейший из путей.


В городе

Мне тесно здесь, как в тесной западне,
Я о полях мечтаю, как о чуде,
И с едко болью мыслю о весне.

Мне надоели комнатные люди,
Я стал ночным, ищу призывных встреч
Красивого лица, манящей груди.

Меня пьянит прерывистая речь,
Мгновенный пыл, с моим обманно слитый,
Согласность губ и содроганье плеч.

Роскошен пир, безумно пережитый,
Но при конце я, как неловкий вор,
Смущенно пью свой кубок недопитый.

Я силюсь скрыть мой боязливый взор,
Притворный вид, ненужные движенья
И ей, и мне ненужный разговор,

Меня стыдит намеренность сближенья.
Я сознаю, что оправданья нет,
Пытливо жду и скорю замедленья.

Еще вопрос, еще один ответ,
Закрыта дверь и я бреду уныло,
Вновь смех колес и вкрадчивый рассвет…

Опять хочу забыть, как это было,
Но бледность ног при ламповом огне,
Слова и трепет чувственного пыла…

Быть может сплю, быть может сон во сне?
Нет, явно близко – солнечное знанье –
Проклятье дню! – здесь все, как в западне,

И каждый шаг, и каждое желанье.


Весна

Блестят оттаявшие крыши,
Ломают лед на мостовой
И небо солнечней и выше
Над гулом жизни городской.

Иные краски зарябили…
На окнах, в лужах свет дрожит,
Гудя снуют автомобили,
И звонок мерный стук копыт.

Потоком лиц многообразным
За мыслью мысль увлечена;
К случайным встречам и соблазнам
Зовет пьянящая весна.

Вот в черном платьи, в шляпке черной,
Глаза, как синие огни,
Прошла с улыбкою покорной…
О если б лес, и мы одни.

На чуть просохшей теплой хвое,
Среди стволов, среди теней,
Над нами небо голубое
И шум разнеженных ветвей.

Весной мы в городе так жалки,
В душе так много едких злоб.
Смотри, на белом катафалке
В цветах железных белый гроб.

Трясется с ельником тележка,
И ветки в лужах под ногой.
Какая дикая насмешка
Над юной жизнью, над весной.

Средь купли города в мены
За час забвенья страшен спор.
Проклятье вам, глухие стены,
Скорее в поле, на простор!

Цветы и солнце мы забыли,
А город все еще не сыт…
Гудя, снуют автомобили,
И звонок мерный стук копыт.


Арлекин

За кулисою один
У заветной дверцы
Плачу, бедный Арлекин,
О разбитом сердце.

Гаснет лампа, все тесней
Обступают тени,
Вторит ночь тоске моей
Песнею осенней.

Вот твой бубен, обруч твой,
Звездная повязка.
Где теперь ты, что с тобой,
Золотая сказка?..

Лейтесь слезы вы мои,
Бисерные блестки
Мойте слезные ручьи
Грязные подмостки.

Хлещет дождик, ветер пьян,
Вздулась парусина,
Пропади ты, балаган,
С горем Арлекина.


Сон

Я трепетал, наш путь был горд и страшен,
На встречу нам плыл облачный чертог,
Багрянцем роз и золотом украшен.

На грани медлил огнеликий бог,
И кругозор туманился широко.
Я посмотрел и оглянуть не мог.

Мелькнули срывы белого потока,
Верхи камней и скалы на весу,
«Ко мне, ко мне», – шумел он издалека.

На склоне лес и тайное в лесу.
Он слал привет. Я вспомнил дев пещерных,
Их вольный смех и дикую красу.

Поля, селенья на уступах верных.
Туда, туда. Но снова синева.
Тревожней высь и шум от взмахов мерных.

Теснило грудь, мутилась голова,
За мыслью мысль противилась несвязно.
И были мне орлиные слова:

«Учись парить без страха и соблазна».


Калека

Я видел мальчика без ног.
Над жизнью злее нет насмешки.
Рукой, толкая колесо,
Катился мальчик на тележке.

Была весна, был яркий день.
Казалось, каждый – смел и волен.
Пестрела жизнь и гулкий звон
Широко падал с колоколен.

Казалось, счастье близко всем,
И, как невидимая птица,
Трепещет в ласковых лучах,
И от того так светлы лица.

Лишь на мгновенье кто нибудь
Склонялся в сдержанной тревоге,
И мягко падали грачи
На искалеченные ноги.

Самодовольные лжецы,
Что все алмазы и червонцы?
Полузавядшему цветку,
Цветку, погибшему для солнца.

И даже лучший дар – любовь,
Святое счастье человека,
Не примирит его с судьбой.
Он не у жизни – он калека.


Часовщик

Кто вечность разделил и выдумал часы,
Кто силою минут связал безумье снов,
Кто жизнь связал и бросил на весы,
Того кляну проклятьем всех веков.

Кто б ни был ты, коварный часовщик,
Не мог ты запретить безвременных путей,
Для верящих – любовь как бесконечный миг,
И, как всегда, беспечен смех детей.

Я пьян собой, я смею превозмочь
Возвратный час рассудка моего,
В добре и зле, ровняя день и ночь,
Я здесь и там для всех и для всего.

Хотя твой взор был дьявольски жесток
И за предел предельного проник,
Но в злобном торжестве всему, назначив срок,
Ошибся ты, коварный часовщик.


Песня пьяниц

Хорошо в подвале нашем,
Стол, скамьи, да бочек ряд;
День и ночь поем и пляшем,
И часы, как сны, летят.

Смерть стучится костылем,
А пока живется, пьем.

Нет у нас пустых различий,
Честь для каждого одна,
И для всех один обычай:
Если пьешь, то пей до дна.

Смерть стучится костылем,
А пока живется, пьем.

Быстро молодость увянет,
Будет горько и смешно,
Что нам старость, лучше станет
Постаревшее вино.

Смерть стучится костылем,
А пока живется, пьем.

Не клянем мы жизнь напрасно,
Рай дан пьяницам в удел,
С Ноя все идет прекрасно –
Ной был первый винодел.

Смерть стучится костылем,
А пока живется, пьем.

Что бормочет о свободе
Хитрый сплетник Сатана,
Эта сказка в старом роде,
Нет свободы без вина.

Смерть стучится костылем,
А пока живется, пьем.

Летом снег, зимой цветочки,
Нас ничто не удивит,
Коль упал с любимой бочки,
Значить, умерь, или спит.

Смерть стучится костылем,
А пока живется, пьем.

Хорошо в подвале нашем,
Стол, скамьи, да бочек ряд;
День и ночь поем и пляшем,
И часы, как сны, летят.

Смерть стучится костылем,
А пока живется, пьем.