Форма входа

Календарь

«  Май 2018  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031

Мои проекты

Поэзия серебряного слова.
Борис Пастернак. Стихи и жизнь.
НИЧЕВОКИ
Алексей Крученых. ДЫР БУЛ ЩЫЛ.
Игорь-Северянин. Король поэтов.
Мирра Лохвицкая
Олег Тихомиров. В моем мире.

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Рейтинг@Mail.ru
Яндекс.Метрика

Поиск

Серебряный Век. Символизм. Футуризм. Акмеизм. Имаженизм.
Воскресенье, 20.05.2018, 18:43
Приветствую Вас Гость
Главная | Регистрация | Вход | RSS

Поэзия серебряного слова

Навроцкий Александр



Пролог

Сказанья былого, минувшего времени...
Как ясно носилися вы предо мной
Герои великого русского племени,
Все дети страны дорогой и родной

Вы близки мне все, ведь в пылу вдохновения
Я с вами страдал, и любил, и скорбел,
Склоняясь пред вашим величьем смирения,
Рыдая над грудой замученных» тел.

До вас не коснулися волны забвения,
Идите ж на суд беспристрастный земли,
Рассудит правдиво народное мнение,
Что сделали вы, и что сделать могли.

Пусть русские люди за ваши деяния
Поистине каждому честь воздадут,
О добрых — вспомянут, как жертвах страдания,
О злых же — и им снисхожденье найдут.

1880

Гостомыслов курган

Гостомыслов курган не высок, но велик
Для России в завете своем,
Стародавняя рознь приильменских славян
Опочила, кровавая, в нем.

Тот курган был насыпан народной рукой—
Дань любви и ограда могил.
Притекал к ней народ, и пригоршней земли
Каждый память усопшего чтил.

И возвысился холм над могилой того,
Кто дал мудрый, чреватый совет
Подчиниться варягу, чтоб властью одной
Оградить безначалия вред.

С той поры началась, зародилася Русь
Под державством варяжских князей,
Пошла она крестным, тернистым путем,
Укрепляяся в силе своей.

И все шире и шире порфира ее,
Меч в руке, но в устах ее мир.
Необъятна ты, Русь! и пред мощью твоей,
Озираясь, склоняется мир.

1895

Видение князя Владимира

Кончен пир. Погасли свечи,
Лишь горит одна.
Пред Владимиром старуха
Страшная видна.

Плоть — костяк под епанчою
Черною, в устах —
Оскаленная улыбка,
И коса в руках.

«Ты за мной?» — «Еще не время.
Жизнь твоя нужна.
Не страшись, а поучайся»,
Говорить она.

«Я источник преходящей
Жизни на земле.
3десь, со дня грехопаденья,
Все подвластно мне

Есть иной. В твоей державе
Потечет и он,
Утоляющий на веки
Жажду всех времен.

Тот источник жизни вечной
Победит меня,
Когда влага породнится
С сухостью огня.

Его в силе и со славой
Ниспошлет Творец
Отделить судом последним
Козлищ от овец.

К Нему ближе не владыки,
А питомцы слез».
«Его имя?» — «Искупитель,
Иисус Христос».

Миг — и нет уже старухи,
Гаснула свеча,
Лишь мелькала в полумраке
Тенью епанча.

И задумался Владимир,
Ночь провел один.
Меркли перед ним забавы
Прожитых годин.

И возжаждала отрады
В нем душа тогда
Стать овцой Христова стада
В день Его суда.

1901

Вещание

В Софийском храме кончена работа,
Расписаны все стены, своды глав.
Иконописцы-греки из Царьграда
Блюли письма церковного устав.

Пришел во храм владыка новгородский
Благословенье дать. Падут леса,
Очистится собор — и воссияет
В нем христианской святости краса.

И к образу Спасителя на своде
Главы срединной подошел он. Вдруг
Владыки очи скорбью омрачились.
— «3ачем ты искажать дерзаешь, друг?

Или забыл, как пишется десница?
Исправь». Ушел владыка, а писец
В раздумьи тяжком плакал на помосте.
«Бесславье—вот трудов моих венец.

Что это? чудо? или наважденье
Очам моей греховной слепоты,
Я написал ее, как подобает
Благословенью складывать персты.

А ныне—сжата. Не могли же братья,
Так подшутить кощунственно со мной.
Был заперт храм, мы в ночь не разлучались,
Не мог войти никто сюда иной».

Со страхом он принялся за работу,
С молитвою к деснице подступил,
Деянье неизвестного исправил —
Благословляющей ее изобразил.

На утро входит — снова сжата. Больно
Заныло сердце. Собрались писцы.
Решили вновь ему свой труд исправить.
Страшилися огласки чернецы.

Он исправлял, они вокруг молились,
Царила в храме темном тишина.
Замкнули двери, вместе удалились.
Нельзя в собор проникнуть из окна.

Всю ночь они пребыли неразлучно.
Настало утро. Всходят на леса;
Приблизились—опять десница сжата.
Суровы стали старцев голоса.

— «Ты недостоин. Удались! Отвержен.
И больше в храм входить уже не смей!»
Он зарыдал. С уветом обратился
К нему старейший инок-иерей.

— «Быть может, ты грехом незамоленным
Прогневал Господа, и не тебе
Благословляет Он твой труд докончить.
Подай мне кисть. Дерзну. А ты, в мольбе,

К Нему взывай! Смиренно, на коленях,
В порыве слезном грех твоей вины
При нас поведай». Взял палитру старец —
И слышит глас Господень с вышины.

— «Оставь, как есть. Грядущим в указанье
Да явится рука моя, писец.
В деснице сжатой Новгород держу я,
А разогнется — и ему конец».

1895

Епископ Кирилл.

Был епископ ростовский Кирилл знаменит
И владеньем земным, и богатством,
Был душою он горд и не шел по пути
Заповеданным иноков братством.

Был силен и духовною властью своей,
И опальным был часто оградой.
Князь Феодор ростовский его не любил.
Власти княжьей служил он преградой.

Много в княжьей дружине его боевой
Услужить ему было готовых,
Среди живших неправдой, насильем людским,
Не путями заветов Христовых.

Недовольных нашли, обнадежили их —
На чужое добро были прытки —
На епископа с жалобой к князю пришли
И просили взыскать их убытки.

Князь Феодор был рад. Всенародно судил
Он такое желанное дело,
Показать свою силу в Ростове своем
Его властное сердце хотело.

Рассудил — и решенье свое объявил.
Отбирал им владений не мало
От епископа он, и, глумяся над ним,
«Будь доволен, — сказал, — ты решеньем моим,
Быть богатым тебе не пристало».

И спокойно ему отвечает Кирилл: —
«Хоть в суде своем ты своеволен,
Хоть неправдою ты мое дело решил,
Но решеньем твоим я доволен.

Я, монах, в искушеньях греховных страстей,
Свой обет отреченья не помнил,
И сегодня о нем, человечьим судом,
Сам Господь чрез тебя мне напомнил.

Славлю милость Его. А тебе, князь земной,
Бью челом за твое я решенье,
От недуга тяжелого грешной души
Обретаю я в нем исцеленье».

И пошел он во храм, сан епископа там
Он смиренно сложил перед Богом,
Все именье свое пребывавшим в нужде
Разделил. В одеянье убогом,

Нищ и бос, лишь с одною дорожной клюкой
В Суздаль он, в монастырь удалился,
Принял схиму и в ней, до конца своих дней,
Во грехах своих каясь, молился.

1901

Князь Василько Ростовский

Разбита рать, разгромлена Батыем.
Великий князь достойно пал в бою
В главе дружины, пережив недолго
Свою в огне погибшую семью.

Но князь Василько, после долгой битвы,
Израненный, попал врагам в полон,
И повлекли они его с собою
К победному Батыю на поклон.

Могучий витязь был он. С светлым взором,
В расцвете лет, и сил, и красоты
Он поразил татар своим величьем,
Так властны были княжии черты.

— «Будь ты нам друг», они ему сказали.
«Воюй под стягом нашим, и тебя
Батый почтет и властью, и дарами,
И возвеличишь на Руси себя».

Но не склонилась храброго Василько
Перед врагом победным голова.
В ответ на их позора искушенье,
Он молвил им правдивые слова.

— «Вы кровопийцы! вам губить услада.
Враги Христа и родины моей
Не могут быть друзья мне, и Батыю
Не поклонюсь я вольностью своей.

Исчадья тьмы! Есть правды Бог на небе.
Все ваше зло Им будет сочтено,
И сгибнете, когда исполнит меру
Долготерпенья Божьего оно.

О, Господи! спаси страну родную!
И веру нашу, и моих детей!
И сотвори губителям нещадным
Твой грозный суд по правде Ты Своей!»

Освирепели злобные татары,
Натешились над пленником своим,
И в страшных муках умертвили князя
Дерзнувшего поведать правду им.

Но обретен был прах его. Доныне,
К святых страдальцев лику сопричтен,
В своем Ростове стольном и Великом
В Успенском храме почивает он.

1901

3намение

Обложен Новгород кругом врагами.
Дружины княжьи боя жадно ждут,
Между собою город разделяют,
Богатую добычу обретут.

Но не упал великий город духом,
Не захотел сдаваться он врагу.
Решил — стоять на смерть! и лишь по трупам
Его впустить к родному очагу.

Идут на приступ. Пастырь новгородский
Всю ночь в молитве плакал и взывал
О помощи небесной, враг несчетен —
На Бога лишь надежду возлагал.

В порыве долгом изнемог, склонился
Перед иконой древнею Христа,
Челом приник к холодному помосту,
Затмился взор... сомкнулися уста —

И слышит голос: — «подыми икону
Во Спасском храме Матери Моей,
Внеси на стены, воззови от сердца—
И даст победу силою Своей».

Послал. Берут — не трогается с места,
Не оторвать насильно от стены.
Вернулися. Со страхом доложили,
Таинственным упорством смущены.

Тогда владыка, с клиром, крестным ходом
Пошел во храм, с молитвой преклонясь,
Молил исполнить Господа вещанье
И смиловаться. Подошел — снялась.

Понес ее. Вокруг пылали свечи,
Дымился ладан, пел церковный клир.
Во след народ, взывая сокрушенно,
О милости Владычицу молил.

Взошли на верх. Затмили солнце стрелы,
Их острием усеялась стена,
Вокруг владыки роем пролетели,
Вонзилась в лик Владычицы одна.

В очах иконы заросились слезы
И пали на владычную фелонь,
И засверкал алмаза переливом
Их неземной, божественный огонь.

Пронесся вихрь. Напал внезапный ужас
На грозный строй бесчисленных врагов.
В смятеньи друг на друга устремились
Дружины вражьи княжеских полков.

Тогда на них напали новгородцы,
Разбили в прах, погнали далеко,
И забирали пленных, как баранов,
Так их смятенье было велико.

И чтит доныне город ежегодно
Владычицы защиту Пресвятой
Священным ходом от Святой Софии
Во храм иконы чудотворной той.

1900

Убежище

— «Смерть! смерть ему!» зарокотало вече,
И в общий крик слилися голоса.
Ища последней, неземной защиты,
Он обратил свой взор на небеса.

Но там безмолвствовали. Страхом сердце,
Разбитое, наполнилось его.
Смерть неизбежна. Приговор всесилен.
Все против, за пощаду — никого.

Он был невинен. Клевета извета
Его на суд народный привела,
Безжалостно в измене уличала,
И беспощадна в вымысле была.

Он побежал. Во след за ним погнались.
Схватили было. Вырвался. Беда!
Поймают. Ужас придал ему крылья.
Летит, как вихрь, не ведая куда.

Ступени... паперть... двери... он за ними.
Амвон... алтарь... должно быть, Божий храм.
Ниц распростерся он. В немой молитве
Вознесся к небу — да услышат там.

Сейчас вбегут — святыни не уважат —
И вытащат, и повлекут на мост,
И в Волхов бросят. Ждет, сомкнувши очи,
Трепещет весь, и чуются: — помост,

Воды объятья, холода ознобы,
И судороги страшных, смертных мук...
Не трогают. Он голову приподнял,
Взглянуть дерзнул — нет никого вокруг.

Там, за стеною, словно рокот моря,
Шумит народ, а в храме тишина
И полумрак. Лишь теплятся лампады,
Да солнца луч струится из окна.

Святые лики вдоль иконостаса.
Из палачей не видно никого.
Здесь им не место. Кротко, без укора
С креста Господь взирает на него.

Он был спасен. По древнему завету,
Служил для всех убежищем собор,
Кто прибегал под кров его священный,
Когда карал народный приговор.

Он безопасен в храме. Вздох глубокий
Из облегченной вырвался груди.
Здесь милость, правды жизни достоянье,
Позор и смерть остались позади.

Возвел он очи, оросились щеки
Потоком жарких, благодатных слез,
В порыве духа, пламенной молитвой
Он благодарность Господу вознес.


Владыка Иаков

Ростов шумит. На площади кремлевской
Живой рекой волнуется народ.
Подняты руки, гневом и угрозой
Полны уста, с нелюбым сводит счет.

На паперти соборной пред народом
Стоит монах в владычном клобуке
И в мантии епископской, и блещет
Владычний посох в старческой руке.

Шумит народ, все больше свирепеет,
Сливаются в шум моря голоса.
Он страшен в гневе, и бесчеловечна
Его расправы смертная коса.

— «Долой его! Уйди! Мы не желаем
Иметь тебя владыкой! Удались!
Зачем суешься в наши приговоры,
Потатчик злым, за души их молись!

Знай свой устав, в чужие не мешайся!
Уйди, монах! Долой скорее с глаз!
Тащи его!» — «Оставьте. Не хотите —
Уйду и сам. Господь рассудит нас».

Спокойно к храму старец обратился,
С молитвою склонил свою главу,
Перед иконой Спаса преклонился,
В последний раз воздал пред ней хвалу,

Знак власти — посох перед ней оставил,
В молитве грех народу отпустил,
И медленно он с паперти спустился,
В живое море, не страшась, вступил.

Народ умолк. Безмолвно расступался
Он перед ним. Сам князь его лихой,
Из терема следивши потаенно,
Поник невольно властной головой.

Ворота... берег. Шумною волною
Все озеро предстало перед ним
И обдало опального владыку
Рокочущим дыханием своим.

Остановился он, но не смутился,
Немой молитвой к Господу воззвал,
И путь Его по озеру припомнил,
Как Он Петра апостола позвал,

Его слова о нашем маловерье,
Его пример в Свои земные дни —
И мантию владычную на волны,
Сняв с плеч, набросил, стихнули они.

И мантия послушно разостлалась
Сухим ковром на стихнувших волнах
У ног владыки, и сердца народа
Вдруг обуял раскаяния страх.

Не усомнясь, вступил тогда владыка
На мантию, ее благословя,
И поплыла она перед народом
По озеру, как Божия ладья.

Оцепенел народ, и обнажились
Все до единой головы его,
И смолкло все, и разом воцарилось
Над самосудом правды торжество.

Владыка плыл, вознесши длани к небу.
Затихли волны, и сквозь ризу туч
Вдруг осиял его своим сияньем
Светила дня благословенный луч.

1905

Инок Пересвет

Я витязь был. В боях губил не мало
Мне супротивных. Но уразумел
Тщету я славы, бросил меч победный
И крест монаха на себя надел.

И думал там, в обители священной,
С врагом души в молитвенной борьбе,
Окончить жизнь. Господь судил иное.
Иным путем зовет меня к Себе.

Благословил святой игумен Сергий
За нашу Русь меня на смертный бой.
Отважен враг. В минувшие годины
Не раз отвагой мерился со мной.

Послушен я. Иду на смерть спокойно.
Крест на челе — вот оборона мне.
Опять с мечом я встречу супостата
В главе дружин, на боевом коне.

Здесь, иерей, в последний раз во храме
Я приобщился таинству Христа.
Помолимся — да даст Господь мне силу
Достойно пасть за торжество креста.

Вот посох мой. Поставь его в притворе.
Он много лет служил опорой мне.
Да будет он служить напоминаньем
Заветных слов моей родной стране.

Почетна служба воина земного,
Но выше ратник мира и любви,
Готовый душу полагать за ближних,
Не обагряя рук своих в крови.

Кто в ближнем брата сердцем обретает,
В ком лжи и зла не слышны голоса,
Чья сжата чистой, праведной рукою,
На общей ниве, жизни полоса.

Кто зрит душой на жизнь свою земную,
Как на ступень тернистого пути,
К иной, бессмертной, в царстве благодати,
Где вновь к Отцу доступно нам придти.

1901

Ушкуйник

Хороша ты мать-земля родимая!
Хороша река Двина глубокая,
Со притоками в лесах дремучих,
Широка, длинна, да неугодлива.
Не словить на ней рыбешки жареной:
Не кишит роем судов купеческих,
А плывет-ползет товар нестоящий —
Деревья плоты, до смольное курево.

А вот есть река пребогатая.
Ручейком-вьюном зачинается,
По пути воды набирается,
А длиной в аршин не купеческий.
И плывет по ней дорогой товар
Сверху, с полудня, с моря дальнего,
Где зимы, снегов, бают, нетути.
С давних пор она промеж молодцов
Волгой-матушкой прозывается.
Прокормиться всласть удалым дает,
Что со всех сторон на кровавый пир
В гости к ней, родной, собираются.

Ты пожди, пожди, моя зазнобушка.
Как испробую я счастья-удали,
Привезу тебе добра несчетного:
Аксамит цветной, до золоту парчу,
Кизильбашских камешков горючих.
Как пойдем с тобой по нашей улице
В Божий храм честным путем венчатися
Заглядятся парни, рот разинувши,
Лопнут бабы-молодухи с зависти.
Гой, ты мать сыра земля родимая!
Отпусти меня ты, добра молодца,
Что на ту далекую сторонушку,
Поразмять мне силу богатырскую,
На чужих плечах ее попробовать,
С басурманином в задор войти!

1898

Ермак

Он был казак. Брега родного Дона
Его взрастили в зелени полей,
Как верный сын свободного притона,
Не признавал он ставленых властей.

Гулял свободно, грабил караваны,
И ужас наводил он на купцов,
Не страшны были царские охраны
Отборной шайке вольных удальцов.

Но надоело, для корысти чуждой,
Свой хоровод разбойничий водить,
И захотелось честной, верной службой
Свои грехи былые искупить.

Прослышал он, что кличут клич с Урала,
Зовут на помощь с камских берегов,
Где храбрых горсть победно охраняла
Обширный край от натиска врагов.

И он пошел туда с своей ватагой,
Вступил на службу к воинам-купцам,
Таи вдоволь было тешиться отвагой
И разгуляться волжским молодцам.

Но не могли потехи обороны
Его души отважной утолить,
Проведал он, что есть в Сибири троны,
Которых мощь возможно сокрушить.

Хоть много их, язычников безбожных —
Разбойник волжский, чудо-богатырь,
Он, во главе товарищей надежных,
Низринулся в далекую Сибирь.

Среди лесов и тундры многоводной
Он смело шел, встречаяся с врагом.
Непобедим порыв души свободной,
Когда она сражается с рабом.

Для них война считалася забавой,
Противостать враги им не могли,.
И шли они с победоносной славой
Все дальше в глубь неведомой земли.

Там Ермаку никто не прекословит,
Числу врагов он не подводит счет.
Кто льва рукой в пустыне остановит,
Кто, дерзкий, путь ему пересечет,

Настиг царя на воинской ловитве,
Повел своих, отвагою дыша,
И доконал врагов в кровавой битве,
Смешав их кровь с водою Иртыша.

И снарядил он к Грозному посольство,
Чтоб рассказать, как справился с врагом,
Просил забыть былое своевольство
И царством бил державному челом.

И царь послов с приветом ясным встретил,
И принял дар донского казака,
На подчиненье милостью ответил,
Не вспомянул былое Ермака.

Он одарил отважных добровольцев,
И шубу выслал с царского плеча
Тому, кто был, как вождь тех своевольцев,
Давно намечен жертвой палача.

Но час настал... Его из сотворенных
Не избежит никто и никогда!
На горсть бойцов, в сон крепкий погруженных,
Набросилась свирепая орда.

Для Ермака не страшны нападенья.
Он бил ее, как быот врагов орлы,
Но, ослабев, в реке искал спасенья
И в волны прыгнул с каменной скалы.

Он утонул, подавленный убранством,
И прах его восприняла река,
Но подарил он Русь обширным царством,
И чтит она тот подвиг Ермака.

1885



Разбойничья песня

То не на небе туча черная собиралася,
То не на море буря грозная разыгралася,
То на «Соколе» атаман Степан потешается,
С есаулами его храбрыми забавляется.
Эх, гуляй душа, душа вольная!
Душа вольная, молодецкая

Эх, ты, жги! говори! да на месте не сидим
Да на месте не сиди, знай отплясывай!

Расступись народ, хоровод идет,
Хоровод ведет Волга-матушка,
С ветром буйным, с ночной теменью,
С нашей удалью молодецкою!
Как пойдем плясать, разыграемся,
Не мешай никто, с кем не знаемся!
Начинай Кузьма, ждать нам некого,
Начинай живей, ноги чешутся!
Эх, ходи, гуляй, разговаривай!
Не робей, Косой, знай наяривай!
Поднимайтеся ветры буйные,
Надвигайтеся тучи черные,
Расходись сама Волга-матушка,
Покачай ты нас ради праздничка!
Ну, ходи живей, разговаривай!
Не робей, Косой, знай наяривай!
Расходись рука, ну живей еще!
Расступись народ, места надобно!

Эх, ты, жги! говори! да на месте не сиди!
Да на месте не сиди, знай отплясывай!


1869

Молчан Митьков

Пирует Грозный. Только что вернулся
Он из тюрьмы с оравой палачей,
Где больше сотни пало в страшных муках,
Не ведая пред ним вины своей.

Пирует царь. Покрыты кровью руки,
Утолена жестокая душа.
С подвижниками лютыми своими
Сидит и пьет из царского ковша

Игристый мед. Кромешный пир в исходе.
Отяжелели головы. К вину
Не так охочи стали людоморы.
Притихли, смолкли, клонить их ко сну.

Вдруг входит Митьков, воевода царский.
Осанист, сед, в трудах вся жизнь прошла.
Отдал царю поклон. остановился
И смотрит грустно на веселье зла.

— «А, Митьков! Толковать с тобой о деле
Не время мне, хмелен сегодня я.
Но на трапезе нашей, хоть незваный,
Будь гостем ты, садись возле меня.

Налей, Малюта!» Налил чару меда
И подал он Ивану, тот взглянул
На Митькова пытливыми глазами
И руку с чарой властно протянул.

— «Сегодня мы довольно потрудились,
Повывели изменников лихих.
Пей, воевода, за мое здоровье
И за здоровье верных слуг моих!»

—«Тебе всегда здоровья я желаю,
Но пить за них не стану никогда!
Не слуги то а вороги и хуже,
Чем злых татар набеглая орда.

От них, о царь! ты не услышишь правды.
А я тебе при них скажу ее.
Не устрашуся мук. В руках Господних
Их ниспослать за грешное житье.

Опомнись , царь! Оставь стезю лихую,
И христианской крови ты не лей,
И не губи невинных и достойных
В неутолимой ярости своей.

Не изводи, по лживому навету,
Во дни побед, и бедствий, и невзгод
Тебе всегда по совести служивших.
Их не заменит этот алчный сброд».

Рванулся Грозный. Слуг таких усердье
По своему привык он умерять,
Ударил в сердце Митькова с размаха
И нож всадил ему по рукоять.

Перекрестился Митьков, прошептали
Слова молитвы чистые уста,
Шатнулся... дрогнул... пал, не защищаясь,
И умер честно с знаменьем креста.

1903

Чудный Крест

О Чудный крест! святыня новгородцев,
Глагол немой минувшего времен,
Священный дар излюбленного князя,
Над Волховом давно ты водружен.

Была пора, перед тобой склонялись
Святой Софии вольные сыны,
С мольбой, с хвалой, иль с сердцем благодарным,
С дарами торга, мира, иль войны.

Прошли века, уходят в вечность годы,
Затих твой город под ярмом столиц,
И чахнет он в бессилии убогом,
Живой мертвец средь каменных гробниц.

А ты стоишь в твоей святой ограде,
Как памятник над жизнью иной,
Задушенной средь ужасов кровавых,
Безжалостной и властною рукой.

1894

Страдная ночь

Ночь темна. В Москве бушует вьюга.
Стонет ветер в дымовой трубе.
Царь Иван в своей опочивальне
Мечется в томительной борьбе.

Не находит он себе покоя,
Не идет к нему желанный сон.
Истомили призраки ночные
Его душу. Полон страха он.

Хоть давно он озверел душою,
Но бесследно совесть не избыл,
И порою ее голос судный
С ним во мраке ночи говорил.

Зажжены в его покое свечи,
И лампады теплятся в углу,
Не рассеять им их тленным светом
Злой души сгустившуюся мглу.

В стонах ветра, в завыванье вьюги
Ему голос слышится людской
Жертв его, ничем неутолимой,
Кровожадной ярости плотской.

Тут они. Он чует их душою.
Бьются в окна, носятся вокруг.
То завьются дальней вереницей,
То почти его коснутся вдруг.

Жутко стало. Хочет он молиться.
Но бегут молитвы от него,
Оставляя ужасу ночному,
Без поддержки, в муках, одного.

Ночь длинна. Куда же ему деться
До зари живительного дня,
Когда сгинут в солнечном рассвете
Тени ночи, мрака и огня.

Вышел он в соседние покои,
Там, во тьме, еще ему страшней.
Обступили мстительные тени,
Не прогнать непрошенных гостей.

До сеней почти бегом дошел он.
Лестница на кухни там вела.
Перед нею, в горенке уютной,
Его нянька-старица жила.

—«Кто вошел? Что надобно?» —«Не бойся.
Приюти до времени меня.
Одному не в мочь мне оставаться.
Не вернуся до рассвета я.

Нянька! нянька! Нет ни сна, ни дремы,
Истомился в этакую ночь,
Неотвязны призрачные тени,
Не могу я отогнать их прочь.

Успокой хоть ты меня, старуха.
Дай душе немного отдохнуть».
И припал к ее он изголовью,
И склонил к ней голову на грудь.

— «Не легко тебе ночной порою.
Отдохни, я песенку спою».
Обняла его старуха-нянька
И запела «баюшки баю».

На очах царя блеснули слезы.
Стало легче... очи он сомкнул,
И, под песню детской колыбели,
Задремал... забылся... и заснул.

1901